Смерть на заказ
– А я, значит, лежу в красивом платье цвета морской волны, а вокруг лепестки белых цветов… нет, лучше красных. Или нет, лучше белых и красных! – глаза девушки горели безумным фанатичным огнём, который мой род всегда презирал, не находя в этом взгляде ничего разумного и по-настоящему искреннего. Это нездоровый огонь, болезненный, пожирающий душу сплошным «хочу», и неважно как этот огонь называется. Я сама видела как люди с подобным огнём в глазах жгли людей и резали глотки, и верили в то, что правы.
Кто-то из Высших рассказывал мне когда-то, что этот огонь был последним шутливым подарком демонов Хаоса, которые проиграли и приняли своё поражение, но не собирались уходить спать совсем уж в забвение и оставили шутливое «прощай» этому миру.
– Вы слушаете? – капризно спросила девушка. Огонь в её глазах опасно сверкнул, напоминая, что она и впрямь одержима этой мыслью – мыслью о собственной смерти, её образом, который вбила себе в голову по известной только людям дурости.
– Разумеется, – я киваю.– Морская волна, красные и белые лепестки, что-то ещё?
– И чтобы моё тело лежало в такой красивой резной ладье, словно морская нимфа отправляется в царство вод! – условия продолжались и я, конечно, не стала спорить и уж тем более указывать на то, что красота морских нимф была сильно преувеличена творцами-мужчинами, которые и не видели нимф.
Почему-то никому из них не пришло в голову, что море – это царство, куда более древнее, чем суша, что там выживает сильнейший и… опаснейший.
– И такой серебряный свет… – девица продолжала выставлять условия с таким азартом, словно была рождена для того, чтобы распланировать свою смерть и умереть.
– Милочка, – я перебила без всякого сожаления, потому что требования становились всё абсурднее, – а есть у тебя плата за всё это?
Она моргнула. Своим вопросом я явно нарушила красивую картинку, сложенную в её глупой голове.
– Плата, – повторила я, – ты просишь лёгкую смерть, чтобы сохранилось твоё лицо и твоё тело, а потом описываешь то, как тебя будут провожать. Учитывая, что судьбой тебе начертано совсем не это, потребуется изменение. А изменение требует платы.
– Разумеется, я приготовила плату! – девица фыркнула, она была готова к этому неприятному разговору, просто сбилась в мыслях и потому не сразу сообразила, чего я от неё хочу. Рука её скользнула в карман, потом швырнула мне мешочек.
Мешочек тяжело звякнул.
Я подняла его. Почему-то они все в любую эпоху кидают монеты. Никогда и никто не дал мне их в руки. кто воспитаннее – тот кинет хотя бы на стол или стул, а кто повластнее, так те на пол или землю.
И я наклонялась. Я поднимала всегда. Кто-то из первых ангелов сказал, что в царствие высшем, ровно как и в низшем, нет золота, оно не весит, но забыл уточнить, что в высших и низших царствах совершенно нечем заняться, и невозможно существовать так, как ты привыкаешь в царстве земном. Чтобы быть в тех же условиях, к каким ты привык, надо либо устраиваться в людском царстве, либо искать контрабандистов в небесном или низшем царствах – они приволокут тебе всё, что нужно, от настоящей еды и настоящей одежды, до бесконечности – плати.
Золотом не платят за пределами жизни – это правда, можно существовать без него, но существование это будет тоскливым и скучным, и даже для редких вылазок нужно раздать монеты-взятку и уже в людском царстве развлечься.
Такое вот гнусное свойство золота, такая вот гниль, просочившаяся через все миры. И святые, и грешные, и мёртвые, и живые – все хотят веселиться и развлекаться, все хотят иметь у себя какие-то мелкие детали уюта – наверное, все мы переобщались с людьми и сделались на них похожими, но что стало, то стало – и мы все не откажемся от такой глупости как золото.
Правда – это служебный секрет.
И секретом это стало как раз после того, как кто-то нашептал высшим силам о том, какие мы все мелкие и ничтожные. С тех пор мы все потеряли возможность сами творить золото…
Но когда запрет на прямое действие останавливал от окольных? Наша история – та, что настоящая, полна ужасов и низости. Мы прячем её и выдаём порциями, переписывая, чтобы не разочаровывать людской род подобными слабостями, которые не могут быть приняты и сочетаться с теми, кто, казалось бы, должен был перешагнуть всякую алчность п просто по факту своего происхождения.
– Маловато будет, – заметила я, легко и быстро пересчитав монеты. – Здесь хватит только на то, чтобы твоя смерть не была мучительной, как оно тебе на судьбе написано.
Девица дёрнулась, побледнела. Про то, как она умрёт, про то, что судьба приготовила ей, она не знала. Она пришла ко мне, пришла по объявлению, как приходят многие, чтобы переписать свою смерть и переписать момент прощания.
– Я… этого должно было хватить! Я говорила с Иреной…
– Ирена должна была умереть от желудочной болезни, мы лишь переписали её на сердце и вечный сон! – даже не смешно. Они все с кем-то советовались, они все знают точно, у кого и что, и все уверены в том, что могут диктовать свою судьбу.– Она не меняла мучительную смерть, у неё была обычная…
Я осеклась. Людям сложно. Сложно понять, что смерть бывает разная. Есть та, которая приходит как избавление от долгих мук, есть та, что быстрая как сон и есть особенно тяжёлая. И всё это вписано, вшито в нас – в теней смерти, в доул смерти, в проводниц, что иногда находят себе шабашку среди тех, кого должны проводить в мир вечности.
– У всего есть виды, – надо проще, всегда надо проще, – понимаешь?
Девица, потеряв всю свою капризность, растерянно кивнула.
– Не понимаешь, – я вздохнула. – Ещё раз, с самого начала, как там тебя?
Смысл запоминать и уважать тех, кто не может сразу выложить мне полной цены?
– Катрина, – тихо отозвалась она. – Катрина Гаттэ.
– Хорошо, Катрина, – её род мне был неинтересен, в конце концов, род людской будет стёрт, а в начале всех начал всего их было семь, так не всё ли мне равно чьих она кровей? Другое дело имя. Имя – это шаг к пониманию, к диалогу. – Катрина, есть разная сила, разный вид. Разный вид дождя тоже есть… когда он идёт стеной и затягивается или когда он идёт коротко и страшно. Или когда моросит – противно и нудно. Всё это виды. И так есть у всего. Вот ты хотела платье морской волны, но волны тоже бывают разные, самых разных видов. Понимаешь?
Она снова кивнула, но на этот раз увереннее. Что ж, может и поняла.
– И твоя эта…как её?
– Ирена.
– Да, точно, Ирена, мне всегда трудно давались имена, наверное, это было от того, что их придумали после нас, у нас, проводниц смерти, имён никогда и не было. Да и кому нам надо было бы представляться? – Так вот, у Ирены изначально была не такая тяжёлая смерть. Её денег хватило на то, чтобы переписать способ ухода и внести некоторые корректировки в прощание.
– И как же я умру? – Катрина не хотела верить в очевидное. Она была молода, в возрасте горячей обиженной самой сильной любви, когда хотелось смутного, чтобы кто-то пожалел, что не оценил и не удержал, а о будущем, о том, что это страшно и навсегда не думается. Почему-то в последнее время такое часто. И у меня, и у других, что на меня похожи. Раньше клиенты были сплошняком те, кто стар или боится старости и болезни, или расположен к ней, или просто опасается. Сейчас идут все кому не лень. Правда, многих пугают цены. Я знаю, что мои сёстры, такие как я, ставят на поток таких клиентов, кому-то проводят дешевле, добирая количеством, кому-то просто внаглую врут – а как проверить-то? Пока не умрёшь не проверишь. А когда умрёшь – кому уже предъявишь?
В теории, конечно, можно подать жалобу и вступить в долгие разбирательства о людском обмане, но всё забавное таится в том, что законы людские тут бессильны – они не могут вершиться в царстве посмертия, а законы посмертия не предусматривают наказания за мошенничество на земле людей. И даже если ты получишь какое-то признание, чудом выбьешь свою правоту и равнодушных судей, что привыкли разбирать бесконечные споры мёртвых, то – ничего ты не получишь. Пострадало ведь твоё земное тело? Твой земной кошелёк? Ну так ты умер, зачем и какая тебе может быть компенсация?
Зная это, многие из тех, кто как я, лгут и пользуются этим. Я беру дороже, но я и правда исполняю то, что обещаю, хотя лазейка откровенна и проста, но я стараюсь держаться порядочности в своей вечности.
Не сколько даже из уважения к людям – это ничто, пыль, сколько из страха – вдруг вечность не вечна и всем, кто мнил себя выше людской жизни, неважно, принадлежат они высшему или низшему царству, всё же придётся где-то отвечать? И даже Смерти…
– Ты будешь умирать страшно, – уклончиво отвечаю я.
– Как? – Катрина снова смотрит на меня бешено, с тем же огоньком, что вспыхнул, ожесточился. Ей нужно знать почему рушатся её планы, её образы, её заманчиво-глупые видения, не имеющие ничего общего с настоящей смертью.
– Во-первых, тебя не сразу найдут. Во-вторых, ты будешь страдать от боли и жажды. В полном одиночестве. И так день за днём, пока жажда и боль не станут твоим безумием, пока ты не потеряешь ход реальности, – я не люблю рассказывать такие вещи. Строго говоря, то немногое, что я люблю, так или иначе включает в себя шоколад, обязательно тёмный, а всё остальное я просто делаю и терплю. Но рассказывать о смерти, о том, какая она будет, мне совершенно не нравится – в такие минуты я чувствую себя как какая-то плохо собранная этим миром гадалка.
– Почему это в одиночестве? – из всего этого Катрин задевает лишь этот один вопрос.
Но я не знаю.
– Не имею представления.
Глупы те, кто приходят к нам, надеясь узнать будущее. Мы не знаем кто победит и куда вложить свой капитал. Мы не знаем даже, что вам ответят и стоит ли идти на службу туда или в иное место. Мы просто знаем смерть и видим, как умрут те, кто к нам придёт.
– А где будут мои близкие? – Катрин мой ответ не устраивает.
– Я не знаю. Я этого никогда не знаю. Я знаю только, как ты умрёшь, и могу переписать. Того, что ты принесла, хватит…
Оцениваю я быстро.
– На то, чтобы не дать тебе одинокой смерти. Или на то, чтобы не дать тебе долгих мучений. На что-то одно.
Катрин смотрит на меня так, словно я лично предала её.
– Ну или на то, чтобы ты умирала под присмотром лекарей две или три ночи, – я продолжаю прикидывать варианты.
Конечно, можно было бы помочь и просто так, но всем помогать просто так утомишься. К тому же, здесь нет того, что вызывает у меня сочувствие. Этой юной дуре смерть кажется чем-то таинственным и прекрасным, так почему я должна тратить своё время и силы на ту, что не понимает, насколько велика, непостижима и страшна она в своей неотвратимости?
Я могу помочь и просто так. Но я люблю шоколад и я люблю быть среди живых. Это стоит денег. Много денег, поскольку никто из нас, лишённых меры по сути своего происхождения, не знает экономии.
– Что? – Катрина не верит мне. Её образ рушится. Её представления не подходят под реальность. Ей отчётливо видится её обида и то желание проучить, наказать, быть вечной в памяти, а смысла она не видит и даже не пытается подумать о том, что её обида – это лишь ветер, который в любом случае сменится, а память… что ж, если она и будет, то недолгой. – Что вы говорите мне?
Её лицо кривится. Фанатичный огонь в глазах обретает новую цель – действовать на зло. Крушить, винить, скандалить – она заражена этим насмешливым прощальным даром хаоса, и никогда не излечится, будет гореть то одной идеей, то другой.
А Катрина уже скандалит. Она – дочь богатых родителей, привыкшая к достатку и к тому, что всё приходит к ней так или иначе – не просьбой, так требованием, не требованием, так шантажом, не шантажом, так сладкой грёзой о собственной смерти – скандалит в моём убежище, в моём рабочем кабинете, не замечая моей тоски.
Она уже испорчена золотом и вседозволенностью. Наверное, оттого её обида и привела к мысли о красивой смерти – она просто не привыкла не получать того, что ей хочется. Но меня это уже мало волнует. Катрина шумит и шумит, высказывая, что надо сделать с такими неумехами и алчными тварями как я.
Словно я этого не слышала прежде.
Я могу помочь. Могу, потому что это в моих силах, а ещё потому что как-то так Катрина распорядится своей судьбой, что будет умирать в одиночестве, муке и жажде. И это при её происхождении, при том, что она, не задумываясь особенно, принесла мне столько золота.
Мало для меня в таком заказе, но значительно для людей.
Я могу помочь, но я просто не хочу этого делать. Вероятно, я не захочу этого делать, даже если она принесёт мне всю сумму. Но она ко мне и не сунется – будет обижена. А я и не захочу. Я – посланница смерти, вестница, которая шабашит на земле, пока Смерть смотрит на это сквозь мёртвые пальцы. Кто заставит меня передумать? Кто убедит, если я не хочу?
– Жечь тебя надо! – выплёвывает Катрина, выдохшись.
Я пожимаю плечами – жгли. И вешали. И топили. И кто знает уже что там ещё – моя память была ко мне милосердна.
– Я найду ту, что мне поможет! – рубит Катрина. Мгновение она ещё смешно колеблется. Гнев отпустил её и теперь она хочет взять мешочек с золотом – всё же весомые деньги, но с другой стороны ей самой это кажется мелочным жестом.
Но нет, забирает. Уходит, хлопнув дверь так, что ходуном ходит потолок. Ничего, пусть идёт. Может кто сделает дешевле. Это уже не моя беда. Моя беда в том, что скоро пора в свои владения, в чертоги посмертия, а я не знаю, берет ли новый стражник плату золотом, чтоб не замечать объёмных свёртков со сладостями.
Приносить что-то из мира живых – запрет. Но, что делать, даже ангелы за долгое своё существование, уже перестали быть чистыми.
***
О Катрине я вспомнила случайно. Да и то – не сама вспомнила. Встретила в длинной серой очереди, ведущей в Чертоги Смерти свою сестру – такую же безымянную, такую же привязанную к золоту, только любящую не шоколад, а фрукты.
– Твоя-то тут приходила, кричала жутко, что ничего ты не умеешь! – хохотала сестрица-соратница, пряча в своём сером плаще такой же объёмный свёрток, как и я. Всё было хорошо – новый страж не любил золото, но любил сыры из людского царства, так что мы все договорились.
– Какая моя?
– Ну та… платье морской волны, лепестки. Сначала нарассказала, потом давай про тебя, – сестрица-соратница веселилась очень искренне. – Я узнала тебя. Чего ты её развернула?
– Мало принесла, – честно отвечаю я. – Очень мало. Этого не хватило бы на оплату всех пожеланий. Бесплатно же делать не хотелось. Имею право?
– Имеешь. Мы вообще вмешиваться не должны, – она поддержала меня. Мы всегда поддерживали друг друга, когда вдруг начинали сомневаться. В самом деле, судьба написана, мы вообще не должны в неё лезть! А мы лезем, пишем иное. Пусть пишем только в строках о смерти, но ведь пишем же!
– Ну я и не стала, – я ответила очевидно. – Она монеты забрала и дальше пошла.
– И на меня с монетами вышла! – веселья сестры-соратницы я не разделяла, в конце концов, лично я не хвастаюсь своими победами. – И давай мне про красные и белые лепестки, про ладью… тьфу! Всего и не упомнишь.
Мы двинулись. Медленно-медленно, как можно было двигаться только здесь, но всё же двинулись, значит, кто-то уже прошёл осмотр и либо был чист, либо уже умудрился договориться.
Времени было много. Слишком много. Если верить всему, что нам говорили – вечность. Чтобы скоротать хотя бы очередь, я спросила:
– ну а ты? Помогла?
– Ага, взяла монеты, избавила её от груза проблем, – подтвердила сестра-соратница и хлопнула себя по выпирающему карману. Там были завёрнуты яблоки – я чувствовала яблочный аромат.
– А её смерть?
– Да чего уж там, умрёт!
– Нет, я про её переписывание, – я попыталась уточнить, хотя уже прекрасно понимала, что это не имеет смысла.
– Да пусть судится! – расхохоталась сестра-соратница, – будет чем заняться. И вообще, может я за тебя обиделась, а? отомстила, как говорится?
Я покачала головой. Ага, отомстила. То есть, поддалась тому самому чувству, которого в нас не должно бы и быть, вместе с жадностью, желанием перехватить что-то повкуснее?
Я бы поверила в «отомстила», если б она не взяла денег. А так – это просто схема безысходности, состоящая из простого – взять и не сделать.
– На роду ей так написано, судьба! – сестра-соратница хлопнула меня по плечу, причём так неуклюже, что едва не смяла мой свёрток с шоколадом.
Я не стала спорить – это не имело смысла. Зато очередь снова двинулась.
