Врата
– А где врата? – голос души был обиженным и даже каким-то капризным, какой бывает у детей, которые шли в парк с аттракционами, но выяснили, что из аттракционов там только одни качели.
– Какие ещё врата? – устало спросил Абалим, но тут же спохватился – усталость давала о себе знать, всё же не так он был молод, чтобы спускаться каждый раз в Людское Царство без последствий. – Ах, эти врата. Так нет их.
– Как это нет? – душа была всерьёз озадачена и обижена. – У врат должен стоять апостол!
Абалим вздохнул. Ну кто утянул служебную информацию? Апостол Пётр и в самом деле поначалу стоял у Врат, и были эти самые Врата, были. Потом, однако, пришла мысль – а зачем? Всё равно попасть в Небесное Царство самостоятельно невозможно, а врата от врагов не защитят. Врата сняли, Петра вернули на нормальную работу, а Абалима, который поднимал сюда души, когда случалось тем подниматься целыми пачками и толпами, оставили объясняться.
Справедливости ради, он и правда в самом начале ещё пытался объяснить и про Петра, и про врата, и про то, что в Небесном Царстве ни то, ни другое не нужно, как же это называли-то…
Абалим иногда забывал слово «оптимизация», ставшее в то столетие модным и сократившее кадровые рабочие единицы почти в полтора раза. При пересчёте дел и лиц, ответственных за ту ли иную работу, выяснилось, что часть должностей и обязательств устарела морально. Зачем, к примеру, держать сразу трёх писарей? Двух вполне достаточно – один на входе, другой внутри. Пусть пишут себе, кто их торопит? Или настройщик небесных арф… вот он зачем? Во-первых, арфы не расстраивались, это, в конце концов, не люди. Во-вторых, если бы такое случилось, тогда бы и нашёлся способ восстановить музыку. В-третьих, далеко не все любили именно арфу, а держать настройщика под каждый музыкальный инструмент было уже как-то странно.
Или вот ещё, например – подшиватель плащей… или причёсыватель перьев! Ну смехота. Разве каждый не отвечает за себя при жизни? Так почему в посмертии, находясь в Небесном Царстве, где нет времени, забот и, соответственно, нет слов для того, чтобы отвертеться, нужно заводить такие должности из числа душ, которые должны ухаживать за чужими перьями?
В этом Абалим был согласен. Но врата он бы предпочёл оставить, отвечать на вопрос куда их дели ему надоело.
– Апостол служит в Царстве, а не вратам, – ответил Абалим.
Душа помедлила, и Абалиму даже пришло в голову то, что, наверное, весь путь, что остался, недолго, право слово, пройдёт в молчании, но тут душа подумала ещё об одном и поспешила спросить:
– А почему все говорят, что у врат есть Пётр?
Скорее у Петра есть ворота. Были. То есть были, конечно! И опять же – кто утянул в своё время служебную информацию людям? Ну понятно, что людям нужно было нести веру и слово, свет и надежду – лишнее зачем?
– Никто так не говорит, – отозвался Абалим и почти втолкнул душу перед собой, к проступившему из пустоты столику. Писарь равнодушно уже записывал.
– Доброго дня, – позвал Абалим, радуясь, что спускаться осталось немного.
– Доброго, – писарь поднял голову, глянул на Абалима, затем на душу, что совершенно не конфузилась и не пугалась, а разглядывала списки и свёртки, разложенные на столе, с каким-то непривычным и даже непристойным любопытством. – Что у нас? Сражение?
– Нет, кораблекрушение, – поправил Абалим. Вопрос о сражении был справедливым. До того, как модное слово «оптимизация» воцарилось здесь, Абалим специализировался только на душах, что заслуживали Небесного Царства и погибли на земле в битве. Но кто-то рассудил, что сражение – это не только мечи и пистолеты. Сражение может быть с морем, с ветром…
Абалим тогда взбрыкнул, сказал, что один совсем уж справляться не будет, нет дураков, знаете ли! Это вызвало согласие, но и расширило послужные обязанности ангела.
– Мучилась? – писарь кивнул в сторону души.
– Сразу отошла, – Абалим усмехнулся, – собирать не пришлось, гоняться тоже.
– А чего хмурый такой? – не унимался писарь.
– Устал. Да и годы не те.
Писарь сочувственно вздохнул, записывая прибывшую единицу, затем оторвал от заготовленной катушки-ленту тонкую полосочку и написал номерок, отдал душе.
– Иди дальше.
– А куда? – растерялась та.
Писарь принялся объяснять, что идти следует прямо и налево, что скоро проступит дверь, в которую надо зайти. Абалим слушал вполуха, он помнил, что до оптимизации были служители-указатели, которые водили за руку прибывших. Но кто-то рассудил, что душам, попавшим сюда, деваться уже некуда и всё равно они придут куда надо, значит не имеет смысла держать лишние единицы на такой службе.
Душа, недовольно глянув на Абалима, последовала прочь.
– Чего с ними… – писарь проводил её взглядом, – уже взяли в Небесное, а всё туда же, недовольны! Врата им подавай, проводника.
Абалим не стал слушать этого ворчания и под предлогом работы сбежал вниз. Впрочем, работа и правда ещё была – парочка душ также была отмечена Небесным Царством и следовало их доставить сюда.
***
– Абалим, ты? Точно ты! – голос ангела Рафаила был радостным, но каким-то скрипучим. Абалим, конечно, тотчас улыбнулся, но мысленно пожалел, что пошёл этой тропою. Смена и без того выдалась суматошная, пришлось спускаться и подниматься несколько раз, каждый раз отвечать на вопрос о том, где ворота и один раз доказывать уже принятой в Небесное Царство душе, что Господь есть.
– Но я в него не верю, – отбивалась душа.
– Можешь не верить, – согласился Абалим, – но он есть и ты идёшь в Царствие его.
– Я не верю в рай и в ад, это всё выдумки средневековья, чтобы держать в покорности население! – бушевала душа и всерьёз упиралась ногами, мешая себя тащить. Благо, Абалим, как и любой другой ангел был гораздо сильнее и легко справлялся с таким сопротивлением, но оно порядком раздражало.
Против воли он вспоминал, что раньше, когда это было-то? – священное, великое раньше! Так вот, раньше был специально подготовленный ангел, который понемногу внушал успокоение и веру в тех, кому скоро предстоял умереть, но кто не верил ни в ад, ни в рай, ни во что. Теперь же царило рассуждение – а куда они, собственно, денутся?
И не девались, потому что и правда было некуда, но выматывали своим сопротивлением, которое ничего не стоило и всегда легко проламывалось банальной ангельской, но всё-таки силой.
Так что смена выдалась так себе и Абалим хотел забыться короткой дремотой, ведь как известно, ангелам не дарован сон – лишь короткое полузабытье, состояние между сном и явью в виде отдыха. Да и то, как говорят, пусть шёпотом, но говорят же – было выпрошено у Самого чуть ли не бунтом профсоюза.
– Я, Рафаил, – подтвердил Абалим, стараясь ничем не выдать нежелание общаться лишний раз.
– Как дела? Сколько же мы не виделись! Всё пропадаешь! – Рафаил лучился доброжелательностью старого товарища, чем вызывал всё больше удушающей тоски и тщательно скрытого раздражения у Абалима.
– Работа, – коротко ответил Абалим.
Взгляд Рафаила предсказуемо потускнел, тон из доброжелательно-товарищеского стал тихим, побитым.
– А, ну да, точно.
Рафаил попал под оптимизацию. Да, такое случалось и с ангелами. Прежде он был ангелом сна, спускался в Царство Людей, собирал там дурные сновидения, заменял их на глубокие и приятные сны…
Но кто-то рассудил – а зачем? Работа эта повторяется из раза в раз, но не несёт видимого облегчения, так как дурные сны всё равно возвращаются. Что же касается глубокого сна, то для Небесного Царства его польза не была доказана с той определенностью, для которого требовалось содержать на этой должности целого ангела. Нет, на всякий случай, оберегая людскую хрупкость, полномочия по глубокому сну оставили, добавили в список обязательств другим ангелам вроде ангелам дома и погоды, а вот чистку от дурных снов прекратили за отсутствием необходимости.
Рафаил, разумеется, ни в чём не нуждался. В Небесном Царстве у него было всё как до оптимизации, так и после. Но он натурально сдавал, и от того ещё видеть его лишний раз не хотелось.
– А меня-то, знаешь, вышвырнули, – завел своё Рафаил, и Абалим подавил раздражённый вздох. Конечно, он знал. Все знали!
– Сочувствую, – дежурно ответил Абалим.
– Шатаюсь, сам не зная зачем, – продолжал Рафаил и вдруг взгляд его преобразился. – Слушай, ты же мне друг?
Абалим бы так не сказал. Он вообще считал, что держаться надо вблизи всех, но всё-таки не с кем толком не дружить. Во-первых, отвлекает от обязательств. Во-вторых, отвлекает от короткого полузабытья.
Но отвечать искренне он был не обязан – ангела, который следил за искренними и правдивыми ответами других ангелов, сняли с должности, рассудив, что ангельская совесть и есть самоцензор.
Абалим промычал что-то неопределённое, вроде бы и не ответил вовсе, а вроде бы и не отрицал.
– Дай мне хоть разок выйти вместо себя, а? – взмолился Рафаил. – Я от тоски скоро с ума сойду. Мне совершенно нечего делать. Говорят, что отдыхать надо, а под отдых-то нас не заточили!
И это было так. Ангелов создавали для службы. Если души, попадающие сюда, теряли свои должности и обязательства и уходили на покой, и даже там некоторые маялись, совершенно не представляя как коротать вечность в бездействии, то с ангелами было ещё хуже – они не имели представления об отдыхе в целом. Конечно, после оптимизации, когда за бортом осталось много крылатых, кто-то внёс идею о том, что надо «перепрошить» ангельское положение, начиная от должностных инструкций и заканчивая мироощущением. Предложение было подхвачено с азартом, но почему-то до сих пор осталось несогласованным.
Абалим, у которого были обязательства и служба, не вникал в то, на какой стадии идёт согласование.
– Ну пожалуйста! Я точно справлюсь! – Рафаил сейчас напоминал капризную душу, которая сегодня не хотела никак уходить и убеждала Абалима в том, что можно жить и со свёрнутой шеей, что современная медицина творит чуть ли не магию.
– Магию-шмагию! – отозвался Абалим, – да хоть что пусть творит, а срок твой вышел!
Он не любил спорить. Он не любил отказывать. Но был обязан по роду своей службы, вот и всё. Однако спорить со своими было сложнее, хотя бы потому что свои-то вроде бы были обязаны понимать порядок сложившихся вещей самостоятельно!
Ан нет!
– Это запрещено, – возразил Абалим. – Ты и сам знаешь.
Он не стал упоминать, что ангела, который следил за исполнением этого запрета, уже давно нет. Во-первых, в дело вмешалась всё та же оптимизация, сказавшая, что ангельская совесть и есть самоцензор. Во-вторых, закон-то остался!
Да и банальный страх тут не был в последней роли. Рафаил может оказаться лучше него. Про Рафаила могут узнать. Абалима могут сократить вовсе или заменить на Рафаила. И что тогда? Конечно, он не будет нуждаться в чём-то, кроме работы, но и узнавать на какой там стадии проект перепрошивки ангельского сознания не хотелось.
Вдруг там тоже прошла оптимизация и теперь непонятно что и куда согласовывать?
– Так я один раз! – не сдавался Рафаил. – Я никому не скажу и ты не скажешь.
– И всё равно – нет.
– Ты отдохнёшь.
– Вот сам и отдыхай, – Абалим оставался непреклонен. Сейчас, когда он устал, ему хотелось подумать об отдыхе. Он знал, что у него ничего не выйдет, но хотелось подумать о покое и тишине. Но он загадывал наперёд и понимал, что отступать нельзя – отступление приведёт к поражению, а там он уже никогда не допросится правды.
– Вот значит как! – Рафаил сверкнул глазами. В тоске и бездействии, лишившись службы, он научился страшному – он научился ненавидеть. Гнев и зависть проросли в нём, дали корни и укрепились. – Конечно, куда тебе до нас, убогих! У тебя-то что, служба есть! У тебя вообще всё есть…
Слова Рафаила, произнесённые громче, чем надо было, в толпе, где многим нечего было делать и не было даже мысли чем себя занять, возымели ожидаемое действие. Кто-то открыто, а кто-то ещё пытаясь скрываться, поглядывал на них. Рафаил торжествовал.
– Уймись, – посоветовал Абалим, – я тебя не выгонял, сам знаешь, а ты требуешь от меня нарушения закона.
– Я прошу тебя о помощи! Помощи ближнему! – возмутился Рафаил, оглядывая собравшуюся группу поддержки. – Слышали? Он отказывается помочь товарищу.
– Я отказываюсь нарушать закон! – всё это испытывало терпение Абалима. Он хотел к себе, он хотел прикрыть глаза, чтобы не видеть затонувшего в море корабля, которые вообще не был ни в чём виноват, который погнала, словно он ничего не весил, морская стихия, чем-то возмущённая и чем-то задетая…
– Вот из-за таких как он нам и нет покоя! – Рафаил торжественно ткнул пальцем в Абалима. – Запомните его, братья.
– Да, запомните, – поддержал Абалим, – пообсуждайте, всё равно вам делать больше нечего!
Он не стал дожидаться ответов. Он не стал слушать о себе дурное – зачем? Этого ему и на земле хватало, куда он спускался по долгу имеющихся ещё обязательств. Вместо того, чтобы тратить время на дальнейший скандал, Абалим грубо двинул плечом какую-то душонку и та, пискнув, отскочила в сторону, давая ему дорогу.
Ангел пошёл прочь от толпы душ и ангелов, стараясь унять собственные дурные и тяжёлые мысли. Он заставлял себя помнить о том, что прав, и это оказалось сложнее всего. Не утерпев, он обернулся назад, где стояли его собратья и души, нет, не стояли. Они уже переговаривались, поглядывали на него и смутились, заметив, что он сам смотрит на них.
Жалость впилась в мысли Абалима ржавым крюком. Он понимал, что нельзя злиться и даже досадовать ни на этот инцидент, ни на другие, которые случатся с ним вскоре, а в этом он даже не сомневался – случатся! Нельзя злиться, потому что это безделие, вынужденное бездействие, которое разлагает даже там, где разложение, казалось бы, не должно и вовсе существовать, но вон, погляди-ка, завелось!
Абалим отвернулся от них, пошёл прочь окончательно. Жалость жалостью, а страх всё же тащил его быстрее и сильнее – если он не будет в нормальном состоянии, кто-то решит, что у него плохая справляемость, и тогда можно лишиться должности и обязанностей и также придётся стоять и обсуждать того счастливца, у которого они остались.
Этого Абалим не хотел. Он уставал на своей службе, но не роптал на судьбу. Ему нравилось служить – это было единственное, что он умел и не собирался этого отдавать по доброй воле. Ему хотелось бы ещё не испытывать чувства вины за то, что он остаётся живым и настоящим среди многих потерянных и обиженных, и Абалим даже помнил, что ещё недавно у них был ангел, который внимательно слушал, разговаривал с посетителями и давал советы. Все, кто ходил к нему, говорили, что эффект есть, что это как спасение. Абалим всё собирался сходить – сначала из любопытства, потом из необходимости, когда начало расти чувство вины, но не успел – кто-то решил, что ангелы сильные, а раз сильные, то никакая поддержка им не нужна, и Абалим сейчас даже не знал – а не было ли того слушающего, понимающего и исцеляющего словом ангела в той толпе, что собралась группой поддержки вокруг Рафаила?
Абалим не был уверен, что хочет знать ответ на свой вопрос. Не был уверен он и в том, что заговорит с Рафаилом хоть раз – нет, винить его нельзя, но и выглядеть негодяем просто за то, что ты делаешь то, для чего сотворен, а другие нет – не хотелось. Рафаил же показал, что мирного понимания в нём нет, так что лучше избежать общения вовсе.
Добравшись до своего убежища и прикрыв, наконец, глаза, перед которыми всё ещё бушевало море, Абалим с горькой усмешкой подумал о том, что всё это нелепое и странное началось с того, что кто-то просто решил снять врата, ведущие в Небесное Царство за ненадобностью…
